Воспоминания очевидцев блокадного Ленинграда

Блокада Ленинграда - одна из самых трагических страниц в истории человеческой цивилизации.  Такого примера высокой стойкости духа, мужества, трагических последствий не знала человеческая история.

Наше интервьювоспоминание очевидца блокадного Ленинграда- Октябрины  КонстантиновныБатениной, в девичестве Ларина, родилась в Ленинграде. Во время войны в состоянии крайнего истощения вместе с семьей была эвакуирована в Казахстан, затем переехала в Москву, где закончила философский факультет Московского Государственного Университета, там же влюбилась в одногруппника - будущего мужа Батенина Сергея Степановича. После свадьбы молодожены вернулись в родной город Октябрины Константиновны, где остались ее родственники.

Муж Октябрины Константиновны был слепым, и та постоянно помогала супругу продолжать научную деятельность: переводила, читала вслух, делала выписки, водила его на выставки и фильмы. Впервые мы увиделись с Октябриной Константиновной в 2013 году, когда в День  полного освобождения блокады Ленинграда от фашизма, вместе с педагогом Натальей Александровной и ребятами  пошли поздравлять ветеранов – блокадников с праздником. Как сейчас помню,мы тогда учились в пятом классе, и нам было очень интересно встретиться и увидеть человека, который пережил  блокаду Ленинграда, являлся так сказать ее участником и свидетелем. Эта встреча запомнилась мне. Позвонив в дверной звонок, дверь нам открыла маленькая седоволосая  женщина. Она как то очень быстро нас расположила к себе. Пригласила нас в комнату, мы расселись на стульчики и кротко стали слушать ее рассказ о себе, о тех страшных днях блокадного Ленинграда. Конечно, мы не все понимали, трудно ребенку осмыслить все услышанное, но помню одно, что  ушли мы от нее под большим впечатлением. Насколько силен и эмоционален был ее рассказ,  мы много задавали вопросов и все услышанное записывали в блокноты и на видео камеру.Помню, как  Октябрина Константиновна выложила перед нами на стол продовольственные карточки, вырезки из газет, фотографии семейного архива, монографии работ своего мужа.

Взяв продовольственные карточки в руки, Октябрина Константиновна задала нам вопрос: «Знаете, что это?». С этого вопроса к нам и началась наша беседа.

- Октябрина Константиновна,расскажите пожалуйста, где вас застала война и сколько лет вам было на тот момент?

Октябрина Константиновна:«Сейчас мне 90 лет, а к началу войны исполнилось лишь 18. Я только окончила школу  № 107 на Выборгской стороне. 21 июня у нас был выпускной вечер, мы полночи прогуляли и потом проспали часов до 11. Утром я мылась на кухне, а в комнате меня ждала подруга. Мы с ней собирались ехать в Центральный парк культуры и отдыха, на Кировский остров. Она меня позвала, сказала, что по радио собираются передавать сообщение. Молотов сказал о том, что фашисты напали на Советский Союз - так я узнала о войне.Был прекрасный день, и через открытую балконную дверь тюлевая занавеска надувалась от ветра как парус. Еще накануне у меня было ощущение нового начала – впереди университет, большая красивая жизнь. И этот летящий тюлевый парус остался в моей памяти как воспоминание о последнем мирном дне, о последнем мирном часе. Вместо Парка культуры и отдыха мы пошли в военкомат. Поскольку у нас не было военной специальности, нас оттуда выпроводили, мы даже близко не смогли подойти – стояла большая очередь, пришло много мальчишек. Тогда мы надумали бежать в нашу школу. Во время Финской войны там был госпиталь, и очень многое из оборудования осталось. Моя подруга подумала, что там будут снова устраивать медчасть. Ее предположения подтвердились. Мы сказали главврачу, пожилому мужчине, что хотим оказать помощь. Он послал нас выносить из классов парты, и мы вытаскивали все парты из школы, устали до того, что я почувствовала во рту вкус крови. Так у меня прошел первый день войны.

- Расскажите о том, чем Вы занимались на момент начала блокады Ленинграда?

Октябрина Константиновна:Я  пыталась попасть в военкомат, но это была инициатива на пустом месте, поскольку и зрение у меня было плохое, и стрелять я не умела. Я была максималисткой - поскольку комсомолка, вот сразу побегу и стрелять начну! Но в военкомате мой пыл остудили. До этого я успела подать документы в университет, но я забрала их и решила идти на завод, поскольку было ясно, что с заводов рабочих заберут на фронт, а кто-то должен работать. Я стала работать ученицей-монтажницей, собирать полевые телефоны на заводе «Красная заря», который шефствовал над нашей школы. Мама у меня работала там же, но я пошла в другой цех, чтобы никто не подумал, что она мне помогает.

Через несколько дней было объявлено о создании отрядов народного ополчения. Я тут же побежала домой оставить маме записку, что я ухожу, и встретила ее на лестнице. Она говорит: «А я иду за тобой, чтобы мы записались в народное ополчение». И мы вступили в народное ополчение. В школе, кажется, в №96-ой на БольшомСамсоньевском, сделали казарму, ночевали мы там, дома практически не жили. Утром строем уходили на завод и до позднего вечера работали. Обедать нас водили в столовую напротив «Красной зари», там давали похлебку - водичку, в которой плавала одна макаронина. После работы мы возвращались в казармы и там учились. Изучали телефон, азбуку Морзе, владение станковым пулеметом и винтовкой. Меня записали в отряд связистов – с моими физическими данными я больше никуда особенно и не годилась.

Ополчение просуществовало несколько месяцев, и осенью нас прикрыли. Кого могли, перевели в армейские части. Помню, во время работы ко мне подошел мужчина и стал трясти за плечо. Я говорю: «В чем дело?» А он мне: «Наши все погибли». Целый отряд из ополчения послали под Лугу, и почти все там полегли, этот мужчина был одним из немногих, кто вернулся. Уже в мирное время я приезжала под Лугу. Меня спрашивали: «Что ты все в землю смотришь?». А я говорю: «Ищу, где лежат наши ребята». Если бы меня послали с ними, тоже бы там лежала. 8 сентября, когда горели Бадаевские продуктовые склады, я залезла на крышу. Мы гасили «зажигалки», и я лазила почти ежедневно – мне было проще подняться наверх, чем спускаться с пятого этажа вниз, в подвал, куда нас всех загоняли. Вместе со мной на крыше сидел один парень, он помогал нашей дворничихе тушить эти бомбы. И вот мы сидим на крыше, а перед нами горит синее пламя! Я очень удивлялась, почему оно такого цвета. Но это было красиво!

Тогда мы еще не чувствовали голода, позволяли себе роскошь не выкупать что-то по карточкам. В магазинах стояли баночки с консервированными крабами, и никто не брал. Мы не знали, что такое крабы, была селедка – и ладно. Яйца, масло, сахар были, а крабы – это как-то не про нас. И вдруг это все из магазинов скупили!Помню, я привела ребятишек в столовку. Мы взяли еду по карточкам, а мой братик, ему года три было, не доел котлетку, и потом, во время голода он мне все говорил: «Ты помнишь ту котлетку? Дай мне ее!». Брат ходил в очаг - так тогда назывался детский сад, на Выборгской улице. Это был особенный детский сад: за всю блокаду там не умер ни один ребенок, ни у одного ничего не украли! Заведующую Татьяну Яковлевну назначила в свое время на эту должность Надежда Крупская, и она взялась за это дело с таким энтузиазмом и ответственностью! Она говорила, что у нее могут умереть все сотрудники, но не умрет ни один ребенок. Дети получали весь хлеб, который им был положен. В детских учреждениях давали не 125 грамм, а 150, заведующая делила этот хлеб на три части, и дети получали его трижды в день. Печка, старинная, изразцовая, еще дореволюционная, всегда была горячая, к ней подходило по несколько детишек греть спины и ручки. Погреется одна группа, потом другая, и затем их всех укладывали под одеяло.

Мы приносили брату часть своего хлеба. Детский сад находился в большой коммунальной квартире, и на лестнице сидели бабушки и мамы, у которых не было сил подняться к ребенку. Некоторые так и умирали на ступеньках. Брат выжил, сейчас он ученый, изучает низкие температуры, разъезжает по всему миру. И когда я на него обижаюсь, в шутку говорю: «И зачем только я тебе свой хлеб отдавала?».

- Октябрина Константиновна, какой паек получали работники завода?

 Октябрина Константиновна:Мне было легче: так как я работала на заводе, то многого не видела и не знала. Когда выходила из цеха, шла в булочную выкупать хлеб. До конца сентября на заводе еще кормили, вырезали из карточек талоны на крупу, на мясо, а давали все тот же супчик с макаронинкой. Я запомнила этот суп, поскольку как-то раз привела в столовую свою подругу, у которой была только иждивенческая карточка. Мы ели из одной тарелки и отталкивали эту макаронину друг другу: «Твоя карточка, ты и ешь!», «Нет, ты! Ты голоднее!». Вот так и толкали ее обе, пока не размочалили в конец.

- Когда были придуманы продовольственные карточки?

 Октябрина Константиновна:В сентябре и октябре было еще терпимо. Седьмого ноября по карточкам даже давали пирожные в «Норде», сейчас это кафе «Север» на Невском проспекте. У меня был выходной, и я с ночи стояла в очереди. Утром я выкупила эти пирожные, а потом оказалось, что они вовсе и не вкусные, сделанные из отмытого жженого сахара, который сгорел на Бадаевскихскладах.Помню одного мужчину, который ходил в столовой и облизывал за всеми тарелки. Я поглядела на него и подумала, что он скоро умрет. Не знаю, может он карточки потерял, может ему просто не хватало еды. Как-то я видела женщину, у которой украли все карточки, в том числе детские. Она каталась по полу и кричала, и никто ничем не мог ей помочь. Потом кто-то сказал, что ей надо идти в райком партии, может, там ей помогли. Но вот эта картина – как она катается по полу – осталась у меня в памяти на всю жизнь!

- Были ли среди Ваших знакомых люди, сомневающиеся в том, что Ленинград удастся отстоять?

 Октябрина Константиновна:Нет, вера в победу не пропадала никогда! Мы не верили фашистским листовкам.В конце января на хлебозаводах не было воды, и они не могли сделать хлеб. И вот представьте: люди получают всего 125 грамм, рабочие – по 250, и четыре дня вообще никакого хлеба! Много людей умирало. В булочной было немножко теплей, чем в квартирах, в домах вообще был сплошной лед. Если у кого-то стояла печурка, можно было обогреваться, но мы печурку купили довольно поздно, где-то в феврале, когда перестали ночевать на заводе. Потом завод вообще остановился, поскольку не было электричества.

- Октябрина Константиновна, как согревались в холодные зимы?

 Октябрина Константиновна:Мы топили «буржуйку» книгами. У кого была пила, тот мог распилить мебель, а у нас ее не было. Тут-то и выяснилось, какие книги самые ценные: сначала сожгли журнал «Крокодил», потом «Огонек», потом всякие научные, потом дошло дело до беллетристики. Кончилось дело тем, что у нас остались только классики марксизма и что-то из русской литературы. Перед тем как сжечь книги, когда на заводе не было тока и останавливалось производство, я сидела и читала. Меня спрашивали: «Ну что ты сидишь, глаза портишь при этой коптилке?», а я отвечала: «Боюсь, что умру и так и не дочитаю «Красное и черное», «Пармскую обитель». Когда я взяла книжку «Последний из могикан», я сказала: «Вот интересно – последняя из ленинградцев сжигает «Последнего из могикан». Я не очень жалела западную литературу, а немецкие книги вообще сожгла первыми.Весной я заболела, у меня была сильнейшая дистрофия. Мама вызвала врача, и он выписал мне бюллетень. Это был апрель, числа помню плохо, поскольку в это время я довольно часто теряла сознание. Мама была значимым партийным работником, и еще в начале войны ее хотели направить на организацию партизанской работы в области. Но кто-то из тех, кто ее посылал, вспомнил, что у нее есть маленький сын. Мама хотела, чтобы он остался со мной, но ей отказали. Весной нам дали предписание уехать из Ленинграда.

- Октябрина Константиновна, куда Вас эвакуировали?

Октябрина Константиновна:До Финляндского вокзала нас проводила женщина, мы ее наняли за хлеб, чтобы она довезла на саночках брата. На этом вокзале до сих пор есть надпись, что «С этого перрона уходили поезда по «Дороге жизни». Нас погрузили в плацкартный поезд, вагон был настолько переполнен, что одной ногой я стояла на полу, а другой на каких-то вещах. Ни прилечь, ни опереться было невозможно. Маму запихали в другой вагон. Потом меня спросили, почему я одна, и когда я сказала, что мама в другом вагоне, меня выгнали. Я побежала по пустой платформе к тому вагону, и услышала мамин голос. А проводница ее тоже внутрь не пускает. Брата запихнули, передали по людям, а нас не пускают! С мамой совсем плохо стало, она говорит: «Слушайте, что же вы делаете! Мы же потеряем трехлетнего мальчишку, он там, в вагоне! У нас ни вещей, ни документов – все там!». Проводница все-таки смилостивилась, и нас пустили. Мы простояли еще несколько часов, и только ночью поезд, наконец, поехал. Тихо-тихо, беззвучно, крадучись, каждые 15 минут мы останавливались. На остановках из вагонов выносили трупы и складывали вдоль дороги, и когда мы доехали, в вагоне стало уже довольно просторно, можно было даже сидеть на полочке.Рядом с нами сидела одна семья: папа, мама и двое детей – мальчик лет восьми и младенец. Маленький ребенок все время открывал и закрывал рот. Стали искать врача, нашли какую-то женщину, а ребенок уже умер. И эта женщина сказала, что если бы нашли ему хоть немного водички, он бы выжил. Он пережил всю блокаду, а умер на «Дороге жизни». Мы сидели с мамой в разных концах вагона, и я написала ей записку, что надо им как-то помочь. И мама отрезала кусочек от нашего пайка и передала по вагону в наш конец. Если бы я была режиссером, я бы сняла об этом фильм: люди передавали друг другу этот кусочек ладонью кверху, и каждый говорил: «Я этот хлеб передаю». Несколько минут хлеб кочевал по вагону, и представляете, голодные умирающие люди, - и никто не откусил, не утаил ни крошки! Я была счастлива, что мы могли помочь хотя бы старшему брату этого умершего младенца.Когда поезд доехал до Кабоны, все вышли. С собой в школьном портфельчике у меня были только фотографии и документы. Мама говорит: «У нас с тобой вещи в вагоне остались». Я говорю: «Да ну их, что мы без смены белья не проживем?». И мы ничего не взяли. Потом нас посадили в открытые грузовики, и мы кое-как проползли по льду «Дороги жизни» через Ладогу, колеса были все в воде.

Как вас встретили местные жители?

Октябрина Константиновна:Затем мы поехали в Алма-Ату. Еще до блокады в Ленинграде висело обращение казахского акына: «Ленинградцы, дети мои! Ленинградцы, гордость моя! Ближе брата, ближе сестры Ленинграду - Алма-Ата!». Вот мы и решили, раз мы им ближе брата и сестры, поедем в Алма-Ату. По приезду мама, как партийный работник, пошла в райком устраиваться на работу. Когда там узнали, что мы приехали из блокадного Ленинграда, все забегали – кто стакан кипятка несет, кто конфетку, кто что. Жена одного из генералов, к сожалению, я не запомнила ее имени, очень хорошо организовала питание блокадников.

Как сложилась ваша дальнейшая жизнь после войны?

Октябрина Константиновна:После приезда я провалялась в нескольких больницах – сначала с дистрофией, потом с тифом. Оттуда уже поехала в Москву поступать в университет. Это был 1943 год, а  потом я вышла замуж и уже с мужем вернулась в родной город- Ленинград».

Мы не забываем о Октябрине Константиновне,  поздравляем ее с праздниками. Не однократно приглашали ее к нам в училище  на урок- мужества, ведь то, о чем рассказала нам Октябрина Константиновна, не должно забываться в  нашей памяти. Люди, которые пережили тот страх и ужас блокады-  герои совершившие подвиг перед смертью.Ведь, как известно подвиг в войне - это не только подвиг на поле боя, но и вера, надежда, мужество, стойкость, героизм, патриотизм простых людей, вынесших на себе трудности блокадного Ленинграда.Если мы сохраним память о героизме и стойкости героев Великой Отечественной войны, о мужестве, настоящем патриотизме простых людей, вынесших на себе трудности блокадного Ленинграда, и передадим эту память потомкам, мы, россияне, станем сильнее и богаче душой, а Россия всегда будет великой и непобедимой державой.